Лев Минц,
Отправляясь в чужую страну, можно многое узнать о ней из путеводителей, справочников и просто хороших книг. Но есть вещи, казалось бы, незначительные, не заслуживающие внимания ученых людей и писателей, авторов этих книг. Однако, знание именно этих мелочей помогает человеку, приехавшему в страну на короткий срок, избежать многих неудобств. Ну, скажем, чем можно перекусить на бегу, как вести себя в магазине, чего лучше всего избегать, чтобы не обидеть местных жителей.
Я побывал в Египте с группой журналистов, и две правдивые истории, которые я хочу рассказать, основаны на личном опыте, а потому не претендуют на всю полноту охвата: личный опыт, в конце концов, у всех личный. Но некоторые вещи все-таки общие.
Подобно всем туристам, организованно приезжающим на египетский курорт Хургаду, наша группа питалась два раза в день — это включено в стоимость путевки. Один раз — утром, второй — после семи вечера. Оба раза — за шведским столом, столь обильным, что всего за неделю создается серьезная опасность прибавить в весе. И тем не менее днем появлялось желание чем-нибудь перекусить, хотя бы для того, чтобы не переедать на сон грядущий.
Весь февраль приходился на священный месяц Рамадан, когда верующие мусульмане не едят и даже не пьют до захода солнца. Точное время захода ежедневно печатают газеты, и сопровождавшие нас египтяне, чем ближе к вечеру, тем чаще поглядывали на часы: ошибешься на минуту — грех, опоздаешь на минуту — к чему лишние муки? К иноверцам-иностранцам все эти запреты не относятся, и в Нижнем городе работало множество ресторанов, ресторанчиков и забегаловок. Только обслуживающий персонал двигался — особенно после полудня — словно сонные мухи. Оно и понятно: к испытаниям поста прибавлялись танталовы муки от запахов разнообразной и вкусной пищи, которую ты обязан готовить и подавать, но не смеешь есть. Что же касается уличных торговцев едой, то из-за Рамадана их активность была почти незаметной.
Туристы могли перехватить что-нибудь, не уходя с пляжа. Мы же еще и работали, а потому днем бывали от пляжа с его кафе далеко.
И вот, направляясь по делам, в Нижнем городе Хургады я ощутил легкое чувство голода и настойчивое желание его утолить. До ужина оставалось 4 часа.
Легкое чувство голода появилось за некоторое время до этого, но стало утрачивать легкость. Я понял, что причиной тому служит приятный запах кофе (мне очень захотелось кофе) и аппетитный, но неизвестный мне аромат, струившийся из открытой двери на первом этаже городского дома. Над дверью была вывеска, и потому я решительно вошел туда. Небольшое помещение перерезала стойка с образцами, а за стойкой непринужденно подремывал усатый мужчина. Среди пиццы нескольких видов и тарелочек с приятно выглядевшей рыбной снедью выделялась миска с какой-то серебристо-белой кашицей. На краю ее лежал соленый перчик и несколько маслин. На поверхности кашицы поблескивали золотистые лужицы оливкового масла.
Я показал на миску и вопросительно взглянул на стряхнувшего дрему хозяина.
— Хумус, — произнес он, как нечто само собой разумеющееся.
— Хумус? — с видом знатока протянул я, но этот вид не обманул хозяина.
— У-у-у! — пропел он, закатив глаза и покачивая головой.
Облик его излучал блаженство. Английских слов ему не хватало.
— О-о-о!
Уже этого было бы достаточно, чтобы я остановился на этом блюде, даже не зная, что это и с чем его едят. (Понимать буквально.) Но я, по счастью, слышал об этом дивном блюде. Хумус — знаменитое по всему Ближнему Востоку блюдо из разваренного протертого гороха с сезамом. (Помните: «Сим-сим, открой дверь». Это он же. Он же — кунжут). Это — основа, а далее к нему добавляют что угодно, придавая тем самым разнообразнейшие оттенки вкуса.
Немедленно я возжелал хумусу, но на всякий случай еще раз осведомился: он ли это? И, получив утвердительный ответ, возжелал его еще больше и не стал противиться своим желаниям. Кстати, удовлетворение их умещалось в пределах моих финансовых возможностей, и я мог позволить себе взять еще кофе и стакан минеральной воды — всего семь фунтов с полтиной или чуть больше двух долларов.
Хозяин удалился и вернулся с тарелкой хумуса, оливками и перцем. Еще он принес сероватую, очень вкусную лепешку и воду. Я оторвал кусок лепешки, сложил его совочком, зачерпнул кашицы и ловко подцепил маслину. Блюдо отдавало чуть-чуть лобио, чуть-чуть халвой (но не сладкой), но в целом вкус его напоминал, очевидно, хумус — по крайней мере, теперь я его ни с чем не спутаю.
Единственно, что меня смущало — количество: неглубокая тарелка, дно которой — на первый взгляд — лишь вымазано хумусом. Мне пришлось приятно разочароваться: еще и лепешка не вся была съедена, и дно тарелки не заблистало еще от моего прилежного труда, а я уже чувствовал себя сытым. Сытым, но легким и готовым к работе, приведшей меня в Хургаду и звавшей дальше в долину Нила. Совершенно удовлетворенный, я выпил крошечную чашечку крепкого кофе и любезно распрощался с хозяином. Впредь, если мне нужно было утолить голод, я искал хумус. Его же я всегда щедро накладывал себе за утренним и вечерним шведским столом. Все-таки он был арабским, этот шведский стол, и хумус на нем не переводился. Только за неделю я насчитал шесть разных хумусов, и каждый из них вкушать было приятно.
О хумусе я впервые прочитал в книге руководителя нашей группы Григория Евгеньевича Темкина. Прекрасный знаток Арабского Востока, Григорий Евгеньевич не единожды сиживал за здешними столами и как-то в доме араба-инженера насчитал на одном обеде сорок разных видов хумуса — один лучше другого.
Поэтому первый совет, которым я хотел бы поделиться с читателем, таков: если в Египте вы проголодались — остановитесь, поведите глазами и носом и обязательно отыщете харчевню. Спросите там хумус. Нет арабской забегаловки, где не готовили бы хумус. Таким образом, вы насладитесь местным колоритом (а колорит страны, согласитесь, всегда связан с тем, что в ней едят). Во-вторых, это будет не только вкусно, но и сытно. Только не забудьте взять лепешку. И, в-третьих, это очень недорого.
Но десять раз скажи «халва» — во рту сладко не станет! Я хочу сообщить вам рецепт хумуса, который каждый может сделать по своему вкусу и разумению. Этот рецепт я записал со слов уважаемого Гамаля Абд-эль-Кадыра, повара гостиницы «Эль-Гуна» в Хургаде.
Возьмите стакан желтого гороха и замочите его на сутки. (Лучше всего, конечно, горох-маш, который часто привозили на наши базары мусульмане из Средней Азии, но, если они перестали его возить, подойдет и обычный.) Замоченный горох долго варите на медленном огне, пока не разварится. Пропустите его через мясорубку с сырым луком и зеленым перчиком. Добавьте приправу «зыря» (купленную у тех же мусульман) или «хмели-сунели» (ею обеспечен на долгие годы и самый скудный наш магазин). Выжмите самый зеленый и кислый лимон. Размешайте. Добавьте оливкового масла и оливок — в меру своей щедрости и вкуса. Затем возьмите корочку белого хлеба, зачерпните ей хумус, попробуйте и вы произнесете с удовлетворением: «Поистине нет Бога, кроме Бога». И после этого съешьте его столько, сколько Аллаху будет угодно, чтобы вы съели.
Самый первый древнеегипетский храм я увидел, посетил и медленно обошел в городе Этфу в Верхнем Египте. Храмы эти ошеломляют, сколько бы вы их до этого ни встречали в учебниках по истории древнего мира, книгах и лучших альбомах. Не боюсь произнести эту банальную истину, ибо: во-первых, она правильна, а, во-вторых, потому, что именно этому ошеломлению я обязан маленьким происшествием, случившимся как раз по выходе из храма.
Сразу за воротами бил по ушам шум, поднятый мелкими и мельчайшими торговцами. Недопущенные в храм, они роились на площади перед ним. Я же, углубленный в собственные впечатления, не обращал на их гомон внимания. В этот момент громкий и радостный вопль перекрыл все остальное:
— Отец! Отец мой!
Я обернулся и увидел молодого человека, несущегося сквозь толпу. Летел он прямо на меня. Я посторонился, чтобы не мешать ему на неудержимом пути к родителю, но он метнулся именно ко мне и ласково, но крепко схватил меня за руку. Глаза его лучились счастьем.
— Отец мой! Пойдем, пойдем со мной!
Я уже хотел объяснить ему, что никогда до этого не бывал ни в Верхнем, ни в Нижнем Египтах и никогда не знал дщерей этой земли, но он уверенно влек меня к небольшой — с две телефонные будки»— лавочке. Конечно же, он обознался, но его желание показать столь неожиданно и счастливо обретенному родителю свое скромное владение было трогательно. Вот мол, папа, хотя и пришлось расти без тебя, но, видишь, человеком стал, вот и магазинчик держу. Мне показалось жестоким осадить его восторг перед всем миром, и я сказал только:
— Сынок, тут, понимаешь…
Но он не дал мне продолжить. Он все повторял:
— Мой отец! Мой отец!
Я подчинился, отложив объяснения на момент, когда мы останемся один на один. Тем временем он втянул меня в лавку и, прежде чем я успел открыть рот, сорвал с вешалки белый расшитый бурнус — длинный халат без рукавов, что носят поверх рубахи-галабеи — и ловко набросил его мне на плечи. Бурнус окутал меня до пят, прикрыв голые руки и ноги: очевидно, молодому человеку не хотелось видеть блудного отца в одежде неверного иностранца, и он поспешил прикрыть его наготу. Он отвернулся, пошарил на полке и, вновь повернувшись ко мне, застыл в восторге с зеркалом в руке:
— Мой дорогой отец! Ах, как ты красив!
Я решил поставить точку и разъяснить его ошибку. Пусть ему будет больно — но сразу, пусть он все-таки знает, что обознался. Чтобы смягчить его боль, я добавил ласки.
— Возлюбленный сын, — начал я в самых восточных, а потому наиболее доступных ему формах, — ты, наверное, ошибся…
Но он перебил меня:
— Не говори так, дорогой отец! Как красив ты в этом наряде! Он — твой. Тридцать фунтов!
По инерции я еще начал с «возлюбленного сына», но привычка, приобретенная за несколько дней в Египте, сработала как автомат:
— Десять, о возлюбленный сын!
— Я сам покупаю дороже, дорогой отец! Но только тебе — 28!
Аллах свидетель, что я не собирался покупать бурнус, но азарт восточного торга заставил меня немедленно нанести ответный удар:
— Пятнадцать! Сын мой, у меня больше…
Он не дал договорить. Он был отличный фехтовальщик:
— О, отец! Двадцать, и я дам тебе еще подарок!
— Зачем мне твой подарок, о сын? Какой? И не давай мне гипсового скарабея!
Дай мне эту детскую майку!
— Обе — за двадцать пять, но не говори об этом никому, потому что это только для тебя!
В пылу торговли мы перестали именовать друг друга «дорогим отцом» и «возлюбленным сыном». Нет, положительно, он не ошибался и ни секунды не видел во мне своего родителя: это была лишь вежливая форма, обозначавшая радость и почтение к старшему возрастом.
Он не ошибся дважды: точно выхватив из толпы меня, человека, которому можно всучить вещь, которую он вовсе не собирался покупать. Торговец остался доволен. Я тоже. Детскую маечку с египетскими мотивами я все равно должен был приобрести, но откладывал бы покупку на последний день, не вмешайся мой лжесын. И ощущение осталось такое, словно я получил ее даром, как бесплатное приложение к бурнусу. А бурнус-то мне зачем? Как же — прекрасное воспоминание о поездке в Египет: совершенно не нужная, а потому особенно приятная вещица.
Вышеизложенное позволяет мне дать такой скромный совет: если египетский торговец восторженно называет вас «отцом», «братом», «дорогим другом» — это еще не значит, что он действительно считает вас таковым. (Для женщин другое обращение — «мадам». «О мадам, как вам это идет!») Не спешите его переубеждать и разъяснять ошибку: он и сам все знает. Что же касается его радости при виде вас, она совершенно искренна. Приятно видеть хорошего человека в своей лавке. Дважды приятно — покупателя.
Ответьте ему такой же радостью. Но пусть она не ослепит вас настолько, чтобы не возразить на предложенную цену своей, уменьшенной в 3 (прописью: «три») раза. В процессе единоборства вы сойдетесь на взаимоприемлемой цифре, и пусть эта цифра будет ближе к той, что назвали в начале вы. Если же танец с саблями затянется, скажите: «Нет — так нет» и повернитесь к выходу. Он сдастся — он все равно сделал на вас бизнес. (А если номер не прошел — не беда: в соседней лавке вы найдете то же самое, включая любящего вас брата-продавца.)
Я уходил с бурнусом и маечкой в скромном пластиковом пакете. Торговец проводил меня до выхода и тут же забыл обо мне.
Я только услышал: «Брат мой! Дорогой брат!» и, обернувшись, увидел, что он тащит в лавку несколько оторопевшего молодого немца. Немец семенил красноватыми от египетского солнца ногами и, судя по сосредоточенному лицу, составлял английскую фразу:
— Вы, отшевитно, ошипаетесь. Я — не ваш прат…